10 дней, которые потрясли мир

Сегодня гость нашей постоянной рубрики – декан биофака ЮФУ, заведующий кафедрой ботаники, кандидат биологических наук, доцент Витольд Паршин.

— С вашего позволения, я не буду тешить почтеннейшую публику студенческими анекдотами и развлекать веселыми историями о прогулах и «хвостах», — сразу предупредил Витольд Георгиевич. — Я лучше расскажу о людях и событиях, которые в 20 лет перевернули меня до основания и врезались в память на всю жизнь.

В 68-м году я учился на третьем курсе биофака РГУ и был типичным советским мальчиком, свято верившим в светлые идеалы социализма. Увлекался общественной работой и был активистом охраны природы, за что и был послан в первую свою зарубежную командировку — в Крконошский национальный парк в Чехословакии. Там располагался Международный лагерь охраны природы. Кроме меня, СССР там представляла еще одна «научная единица» — девочка-аспирантка из МГУ.

О чем думали «ответственные товарищи», которые снарядили нас в братскую ЧССР именно в том августе, гадать трудно. Но факт остается фактом: 18-го мы прибыли на место, а через три дня грянули печально известные чехословацкие события. 21 августа советские танки вошли в Прагу. Пять стран Варшавского договора  оккупировали Чехословакию. Тем самым был положен недвусмысленный конец всем иллюзиям о чешском «социализме с человеческим лицом».

Политика вне расписания

И вот представьте наше с московской аспиранткой положение: мы, двое представителей оккупационной державы, находимся в замкнутом научном мирке и одновременно — в самой гуще событий, которые никем не регламентируются.  Нас окружают европейцы всех мастей: кроме чехов, еще и немцы, австрийцы, англичане, бельгийцы, румыны. В стране происходит чудовищная по масштабам военная акция. Так вот, ни словом, ни жестом нам не выразили презрения или неприятия. Отношение в лагере к нам было потрясающее.

Хотя для себя, конечно, они сразу решили, кто прав, а кто виноват, и приняли протестную декларацию против действий оккупантов. Собрали подписи. Только вот пункта о подписании  советскими студентами в этой декларации не было. Наши товарищи были настолько тактичны, что не хотели испытывать наши патриотические чувства.

Я тогда раз и навсегда понял, в каких разных и непересекающихся плоскостях находятся политика и наука, да и просто обычная жизнь людей. Межгосударственные распри никак не повлияли на режим работы нашего лагеря. Вечером мы читали доклады, днем воплощали свои экологические проекты, гуляли по парку. Прорубка леса, мелиорация прибрежных участков вдоль реки — наша деятельность была полностью деполитизирована. И как это было здорово!

Спасибо, буржуи!

Эйфория пошла на спад 2 сентября, когда мы приехали в Прагу. Вышли из поезда и просто остолбенели. Я тогда понял, что такое «дуновение войны». Всюду войска, в воздухе витает волнение. Чехи разошлись по домам, а мы не знали, что делать дальше, как попасть домой.

Билетов нам не продавали, да и денег не было: банки не работали. В советском посольстве сразу дали понять, что носиться с нами не будут: как хотите, так и возвращайтесь. И выручили нас в этот пиковый момент «буржуи» — наши друзья по лагерю. Снарядив нас вареньем, пирожками и булочками, провели до самой воинской части и передали в руки «наших». По дороге оберегали от местного населения. Главная задача у нас была — не выдать, что мы русские. Говорили по-английски и по-немецки, шифровались.

И среди наших нашлись люди. Все на свете вообще зависит от конкретного человека. Молодой офицер и несколько солдат с автоматами отвезли нас с москвичкой на вокзал, посадили в вагон, задраили окна и, благословив, отправили на родину.

Ностальгия по настоящему

Потом, уже в Ростове, я всю осень 68-го получал письма от ребят со всей Европы. Дети они были умные и опытные, граждане мира. Больше всего их беспокоило, не подверглись ли мы репрессиям уже в СССР. Ведь в Чехословакии мы увидели явно больше, чем следовало.

В ответных письмах я утешал Европу, что все нормально. То тех пор пока мой эпистолярный пыл не был остужен компетентными органами. В КГБ порекомендовали прервать переписку, если мне дорога моя научная карьера и перспективы подающего надежды молодого ученого.

Прошло больше 30 лет. Я до сих пор мечтаю снова увидеть тех людей. Собраться вместе здесь, в РГУ, или в том же парке в Крконоше. И пусть все приедут со своими детьми или учениками. Потому что та давняя история не умерла. Мы пережили ни с чем не сравнимое чувство студенческой солидарности — не в трескучих лозунгах и транспарантах, а наяву. Им хочется заразить молодых.

Ирина РОДИНА

Читайте также:

Ваш отзыв