Великий Могол. Часть 28-я

(Предыдущие главы читайте здесь).

Глава 11. Смех Шума и слезы Крокодила

Все и не раз видели, как улыбался месье Шум, но никто и никогда не слышал, как он смеялся. Наверное, поэтому посетители Дутиковской бани были потрясены этим не меньше, чем читатели «Красного смеха» ужасающей концовкой этой мрачной повести.

А были этими посетителями Крокодил и Атласный. Третьим
в специально снятом искателями приключений семейном номере был сам Шум. Был он, как и полагается в бане, наг, не было на нем и очков, которые, признаемся, он носил, просто чтобы защитить свои «алмазные глаза» от случайностей (стекла в очках были простые). Был он гол, но в глазу его был монокль часовщика — специальная трубка для разглядывания мелких предметов, или, быть может, мелких трещинок на камне.

Открыв на фоне всеобщего раздевания секрет Полишинеля, сообщим читателю, что бриллиант, выпавший из рассевшейся ягодицы Верочки, подменил именно господин Шум, косвенно послужив причиной умопомешательства хитроумного Юзефа. Так что тот камень, что рассматривали обнаженные посетители семейного номера, не отвлекаясь на татуировки Крокодила, посвященные жизни русалок, был тем самым, что когда-то ловкие контрабандисты зашили в невинную девушку. Двое ждали приговора и услышали смех Шума. Он журчал, как тихий ручеек, что вполне уместно в бане, но даже на смуглой спине Крокодила выступил
от этого смеха пот: капли его, как слезы русалки, стекали по волосатому торсу.

А смеялся господин Шум потому, что узнал в этом камне свою ученическую работу, свой chef-d’æuvre, изготовленный в Бердичеве, когда из ранга подмастерья месье Шум переходил в ранг мастеров.  По-видимому, индийские контрабандисты стали жертвами каких-то еще более ловких мошенников. Трое искателей приключений подняли свои глаза к небу, но  увидели вместо него мраморные статуи купальщиц.

Однако шедевр Шума чего-нибудь да стоил, да и серебро Ярыгина стоило не пятиалтынный. Так что к себе в  Мариуполь месье Шум вернулся с некоторым капиталом, позволившим ему открыть аптеку и заняться относительно честным приготовлением лекарственных смесей.

Возродился и магазин морских диковинок. Только теперь торговля была поставлена на более широкую ногу. Крокодил больше не валялся на крыше дрянного сарая, но лежал в уютном гамаке и пускал в небо дым гаванских сигар. Когда же наступала южная ночь, неумолчный треск цикад заглушал любовный шепот в саду Крокодиловом. Шептал, впрочем, не сам Крокодил, относящийся к любви, как неизбежному злу. Шептала темпераментная Поленька, супруга флегматичного грабителя. И это были слезы Крокодила, неизбежное, как мы только что выразились, зло.

Идя навстречу порывом романтической натуры своей молодой жены, Крокодил расстилал
на земле байковое одеяло. Поленька падала на него, словно подстреленная, и говорила голосом несчастного Павла: «Наше дело победит…». Она  воображала себя убитым рабочим, и это  неизменно расцвечивало для нее ночь любви. Молчаливому Крокодилу это ежевечернее «наше дело победит…», пусть и произнесенное с чувственным придыханьем,  казалось несколько однообразным. Он даже пытался выдумать для супруги что-нибудь другое, но ничего, кроме «Мы еще пошумим», у него не получилось, а это не устраивало Поленьку. Впрочем, треск цикад заглушал все, ибо сладострастье насекомых, отмеченное в литературе, как художественной, так и энтомологической,  гораздо сильнее сладострастья людей, будь они даже маркизами де Садами и госпожами де Монтеспан. Об этом свидетельствует
не только «Ода к радости» Шиллера, но и сочинение Фабра, из которого явствует, что человечеству не угнаться за ползающими садистами, жужжащими мазохистами, порхающими каннибалами и прочими стрекочущими зоофилами.

Все это было у моря, где ажурная пена, где встречается редко городской экипаж. Где целыми днями качался ленивый Крокодил в гамаке, а Поленька болтала с покупателями в лавке.

А  потом отдавалась, отдавалась грозово,
До рассвета рабыней проспала госпожа.
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа.

На этой идиллической сцене следовало бы нам закончить нашу повесть, но на прощанье хочется нарисовать еще одну сцену, тоже идиллическую, тоже семейную.

(Продолжение следует).

Читайте также:

Ваш отзыв